куплю себе! — заявляет он. — Съездим, и куплю! Только никому ни слова!

В воздухе совсем темно. Мы черные от загара. Трусы на нас тоже черные. Мы невидимы. Парочка останавливается прямо перед нами. Целуются.

— Эй, полегче, — басом говорит Лягва.

Девушка вскрикивает. Опять никого.

— Это спекулянты, Лягва, — говорю я, — отвяжись ты от них.

— Вот куплю велосипед, тогда и отвяжусь, — сказал он. — Ты не хотел бы велосипед?

Я даже не мечтаю о такой вещи.

— Конечно, хотел бы, — сказал я.

— Ну вот. Вместе кататься будем.

Мы поднялись. Лягва простился, убежал ночевать к дяде Коле.

У Лягвы появился сундучок, в котором он хранит свое добро. А под добром складывает деньги. Часто пересчитывает их. Каждый раз сообщает нам, сколько еще не хватает до тысячи. За тысячу рублей можно купить не новый велосипед.

* * *

…Объявился наш Дмитрий. Узнаем об этом от Лягвы. В городе начала работать бойня. Лягва должен был прийти туда ровно к двенадцати часам, получить там от кого-то сумку с мясом, отнести ее по адресу. Сумку эту и вынес ему Дмитрий. История его такая. Когда нас схватили полицаи и увезли в лагерь, Дмитрий послонялся несколько дней в городе; кроме нас, он никого не знал. Ушел опять искать свою тетку по деревням. Понятно, тетку не нашел, потому что он и названия ее деревни не помнил. В Нечаевке его приютила у себя одинокая женщина. Потом к ней пришел из города ее брат, уже старик, Иван Иваныч, работавший прежде на бойне. Теперь Иван Иваныч вернулся в город, работает бойцом на бойне. Дмитрий помогает ему на работе. Даже зарплату получает как подсобник. Живут они вдвоем в комнате полуподвального помещения, в бывшей мельничной конторе.

Дмитрий через Лягву пригласил нас к себе. В тот же день, вечером, отправляемся. Коридор у них длинный и темный. Вдоль одной стены клетки с кроликами. От клеток воняет. Мы нащупали дверь и вошли. Горела лампа. Дмитрий сидел и ел что-то из миски. У порога грязные сапоги. На стене висит коричневый от засохшей крови фартук. Дмитрий быстро подошел к нам, пожал каждому руку (до этого мы за руку не здоровались).

— Садитесь, — сказал он. — Хотите есть?

— Нет, — покачали мы головами.

— Врете, — сказал он, — теперь все хотят. У меня есть еда. Сейчас приготовлю.

Плита топилась. Он поставил на нее большую сковородку, накрошил сала. Потом взял с окна огромную бутыль с чем-то темным.

— Это кровь, — пояснил он, — свежая. Бычья.

Дмитрий налил целую сковородку крови, помешал ее ложкой. Еще подлил. Мы молчали.

— Вы пили кровь? — спросил он, садясь к столу.

— Нет, — покачал я головой.

— Я пробовал, — сказал Лягва. Хотя, я уверен, он не пробовал ее никогда.

— Ого! — произнес Дмитрий. — Я пью каждый день. Когда она теплая, то очень вкусная. Я привык к ней. Я теперь ничем не заболею.

Я смотрел на Дмитрия, думал о том, что он ни капельки не изменился. Только морщинок на лице прибавилось. Мы ели жареную кровь, вспоминали недавнее прошлое.

— Я еще года полтора буду в подсобниках ходить, — говорил Дмитрий, — потом меня зачислят бойцом мелкого рогатого скота. И телят буду резать. Я и сейчас могу. Я пробовал. Но сейчас не разрешают. Получу паспорт, тогда разрешат. И женюсь тогда.

— Что?! — спросил я.

— Я женюсь тогда, — сказал он просто, и даже Лягва уставился на него. — Мне будет шестнадцать лет, я получу паспорт и женюсь.

— Тебе шестнадцать будет скоро? — удивился я.

— Не совсем шестнадцать, но около этого. Я маленький и худой — вот что плохо. Но Иван Иваныч скажет, что мне шестнадцать.

— А зачем?

— Чтоб оформили на работу бойцом. И жениться надо.

— Да зачем жениться-то? Шутишь, что ли?

— Надо, — сказал он.

Вздохнул и налил в стаканы еще.

— Иван Иваныч мой долго не протянет, это как пить дать. Он запойный человек. И вот-вот умрет. А я тогда куда? В детдом могут забрать. А женатого и с паспортом не заберут. Из комнаты никуда не выселят. Ведь и дети могут появиться, — закончил он.

— Дети?

— Конечно. А уж тогда мне никто не страшен. Я из деревни жену приведу. Там есть девушка бездомная. Хозяйственная. Я говорил с ней, Иван Иваныч беседовал. Она согласна.

Я не знал, что́ сказать на это. И Витька только моргал. Дверь открылась, вошел высокий старик. Снял с себя фартук, халат. Вымыл руки под рукомойником. Вытирая их полотенцем, подозрительно смотрел на нас.

— Это свои ребята, — сказал Дмитрий, — помнишь, я тебе про них говорил? Разводи свой завод, не бойся. Это Борис, это Витька. А это Лягвин Петька, который Силкову мясо носил.

— Силкову? Ты знаешь Силкова? — спросил Иван Иваныч.

— Да, знаю, — сказал Лягва, — я обедал сегодня у него.

— Женщина приехала к нему? — спросил Иван Иваныч.

— Вчера вечером приехала.

— Так, так…

Иван Иваныч раздул сапогом самовар. Вскоре в нем загудело, забурлило. Иван Иваныч взял из угла деревянное корыто, поставил его возле самовара. Налил в корыто воды. Из-под кровати извлек согнутую в кольца трубку. Один конец ее насадил на кран самовара так, что кольца оказались в воде, а второй конец — за бортом корыта. Под него Иван Иваныч подставил кастрюлю. Постоял молча. Достал из стола бутылку и посмотрел через нее на свет. Мы пересели к плите и беседовали. А он сидел, молча пил. Когда мы уходили, Иван Иваныч запел песню:

У пригорка на лужке

Сидят девки во кружке

И венки плетут.

Домой я добрался поздно. Мама и Дина лежали в постели. Не подходя к ним, рассказал про Дмитрия, о том, что ел жареную кровь. И лег спать. Долго не мог уснуть. Думал о Дмитрии, перебирал в памяти весь разговор с ним. Он живет совсем как взрослый. Удивительный он человек.

Утром мама с трудом разбудила меня. Я опять говорил ей о Дмитрии и о его предстоящей женитьбе.

— Что ты болтаешь? — сказала мама, когда я поведал о намерениях Дмитрия.

— Он так говорит, — пожал я плечами.

Мама засмеялась, подала мне сумку. Я побежал к углу Красноармейской и Воро́вской, куда женщины сгоняют утром коз.

В этот день приходится рано распустить их. С утра небо чистое и ветра нет. Часов около двенадцати подул ветер из-за леса. Потом над ним появляется край темной тучи. Она надвигается, надвигается. Вот уже полнеба закрыто ею. Ветер дует сильней, гонит по лугу пыль, листья, травинки. Разом стемнело и ветер вдруг стих. Козы насторожились. Над макушками деревьев блеснула молния.